Vladimir Jabotinsky · On Jews, Russia, and Nationalism: Early Writings of Vladimir Jabotinsky · 1922
85printed page
scan 86 of 279

женскую, ощущаетъ рѣшительно всѣми, прежде всего сами ми «музыкантами». Я часто встрѣчаюсь со своими против никами, но не встрѣтилъ еще ни одного, который не чувст вовалъ бы этого комика. Иначе нельзя объяснить и пере полоха, который вызвала именно эта моя замѣтка. Мнѣ случалось уже писать, напримѣръ, и о томъ, что много рядо- выхъ либеральныхъ христіанъ въ глубинѣ души вѣрятъ въ ритуальную сказку; это похуже, поопаснѣе, чѣмъ нехожде- ніе на «четверикъ», однако никто изъ ассимиляторовъ такъ не изволивался, какъ на сей разъ. На сей разъ было такое впечатлѣніе, словно людей вдругъ обнажили, указали паль- цемъ какъ разъ на ту мозоль, за которую имъ въ душѣ, осо- бенно неловко, и вотъ они изо всей силы стараются при- крыть ее чѣмъ попало. Очевидно, каждый въ душѣ чувст- вуетъ, что «ассимиляція», «сліяніе» съ окружающей средой обязательно требуетъ «рецепціи», согласія окружающей среды; для того, чтобы обрусѣніе не было унизительнымъ, необходима тутъ же наличность большой русской толпы, въ которой евреи могли бы разсыпаться, размѣститься, раста- ять — и притомъ, съ ея хотя бы молчаливаго согласія. Тогда бы въ этой массѣ, дѣйствительно все перемѣшалось; рядомъ съ тремя русскими ораторами могъ бы тогда выступить четвертый и еврей и тоже сказать «мы, русскіе» или «наша русская литература» — и это стерлось бы, утонуло бы въ общемъ впечатлѣніи. Но когда русской толпы нѣтъ и ни- какъ ея не заманишь и не притянешь, и на празднествахъ русской культуры въ полумилліонномъ городѣ, одни евреи, со- вершенно лишенные русскаго прикрытія, бьютъ въ барабанъ и кричатъ «ура» во славу «нашей литературы», — то эта ситуація комична, потому что комична. Лѣтъ пять тому на- задъ польская печать горячо обсуждала вопросъ, ѣхать ли въ Прагу на всеславянскій съѣздъ; наконецъ всѣ согласились, что надо ѣхать — Романъ Дмовскій согласился, Сенкевичъ, согласился, графы Тышкевичи, князья Радзивиллы и прочіе лидеры и магнаты согласились. Одинъ только Станиславъ Кемпнеръ, (тотъ самый, котораго Нѣмоевскій называлъ по- томъ, «Шая Кемпнеръ») долго еще упирался и настаивалъ, 85